Мы посидели еще с Бериком. Он завел было старую песню: якобы мои проблемы от того, что я «не принимаю дар». «Берик, я тебя умоляю. Чего только я за это время уже не приняла. Дар – так дар. Я уже расслабилась по этому поводу. И не стремлюсь к каким-то сверхспособностям, не до того мне, жизнь дороже. И не отказываюсь. Пусть Бог решает. Не нашего разумения это дело». Похоже, сказала я это убедительно, от души. Кажется, Берик услышал.

Ночью и я, и апа спали плохо. Мне запомнилось, что она кричала. «Аксулу, хватит болтать – поедем, поедем, здоров надо?»

Утром апа спросила: «Болит голова?» «Очень». «Я знаю…ничего, ничего…»

Голова моя не просто болела, она была свинцовой, мне было тяжело думать, постоянно хотела спать. Помрачение продолжалось даже здесь. Порча? Я уже готова была согласиться и с этим. Кто б мне сказал несколько лет назад, что я буду мыслить в этих категриях…А что делать?

На сердце после вечернего разговора стало немного легче. Я высказалась. Больше не нужно было "гонять" в уме всевозможные версии разговора с бабушкой, посылать ей "мысленные" послания. Апа все знает - и о ситуации, и о моих чувствах и проблемах. А я знаю, что она ответила. Нравится-не нравится, но так - проще.

Зато апа с утра была не в настроении. Киевляне на меня стали еще менее ласково смотреть – бабушка кричит, всем достается, а кто виноват?

Пошли разговоры о поездке в Туркестан. Я вначале отказалась ехать, потом задумалась…

Мозг плыл, картина мира все время менялась. Что правильно? Я опасалась снова оказаться «внутри системы», я ведь слышала, как апа намекает мне, мол поедем в марте в Туркестан, и мужики «советуют» не торопиться… Нет, так нельзя. Это ловушка...наверное...

И все же я позвонила в Алматы, перенесла свой обратный билет на шесть дней. Решив, что дальше точно не буду отодвигать отъезд. Нужно лететь в Москву, там сейчас мои "проверки". Но и слишком поторопиться не хотелось. Что-то несомненно происходило со мной, и я могла не успеть понять ситуацию, не суметь сделать нужные действия за такое малое количество дней.

Снова играла в доме с детьми – учились с Балаби писать моем на компьютере. Ребенок от души веселился, а я думала о том, как мало моих знакомых могли бы вот так, открыто говорить и признавать правду, даже если приходится бессильно развести руками, как это сделала вчера вечером апа. Признать свои ограничения. Ведь так легко ей злоупотребить страхом другого человека, своим статусом видящего человека, моей неопытностью, да мало ли чем еще…Но апа ведет себя честно. По-взрослому. Да, она видела, мне не радостно понимать, что все усилия здесь – чистая благотворительность, "тренинг", опыт, что придется мне с моей нынешней жизнью разбираться как-то самостоятельно, без «магических поддержек» и «волшебных пинков», с Божьей помощью. Как это сделать – не понятно. Но это хотя бы реальность. Без иллюзий. Она мне сочувствовала. Действительно - не легкая ситуация. Она-то знает, каково это - жить в чужих людях. "Тоже ходила..." А ведь она еще и сама подтолкнула меня к такому краю...Это все-таки ответственность...И ей было тяжело сознавать, что не может ничем помочь. Но эта жалость - не основание обманывать себя и меня.

Тем временем, меня позвали: барана режут. Не очень хотелось участвовать, но я и так тут сильно «звеню», не буду игнорировать… не спеша начала одеваться – идти на мороз. Прибежала Аксулу: «Бота, ну тебя же все ждут, апа сказала под кровь идти». Вот так новость. В конце огорода стояли три голые и уже синие от холода женщины: «Мы вас ждем, ждем, холодно же!» «Я не знала…» Обсуждать мои желания и нежелания ситуация уже явно не позволяла. Я быстро разделась и полезла со всеми в яму. Омываясь горячей кровью, я видела, что апа показывает направлять струю на голову. Да, голова… как всегда, все случилось быстро.

Вылезаем из ямы. Апа кричит кому-то принести мне куртку, суетливо пытается помочь мне ее одеть. Этот момент врезался мне в память... то и дело вставал потом перед глазами… И правда – апа действовала, как мать…хотела поберечь, закрыть от холода… Не суровым мастером и беспристрастным наставником она была в тот момент для меня – съехавший на бок платок, взволнованное лицо, укрывающий этот жест… Такое не сыграешь. Она и не играла. Я это чувствовала. Она заботилась. Пыталась сделать все, что может. Так, как может. И было это пронзительно и грустно. И отчего-то совестно. До слез.

Оказалось, что теперь не нужно идти смывать кровь в ледяную реку, по морозу, как раньше, – по новому унгуртасскому "приказу"  в крови ходят три дня. Не моясь. А волосы? Впрочем, у остальных тут вопрос этот не стоял: апа побрила налысо. Даже этих немолодых казашек, с которыми мы в этот раз оказались в одной яме.

Кто это? Нужно бы познакомиться – не чужие теперь люди. До этого в яме я оказывалась только с теми, кого мне апа «выбирала» в родственники. Я понимала, что сейчас – не об этом история, нужно было как-то снимать напасть. Всем, судя по всему. Сил разговаривать не было...

Я одела то, что могла одеть на кровь, села на кровать в доме – подумать. Пережить все это.

Ну никаких сил у меня сейчас на традиционный унгуртасский героизм не было. Никакой мотивации  преодолевать стресс. Еще недавно – да. Сейчас – нет. Пальцем меня ткни – не держу удар. Предел. Я хочу уехать в город, к горячей воде. Очень хочу. До истерики. «Апа, можно я в Алматы? К Нине?» «Езжай». Отпустила. Сама посадила в отъезжающую машину, наказав довезти меня по адресу. На прощание – пожала руку. «Я скоро вернусь». Понимает, все понимает бабушка. Не ломает. Поддерживает. Хотя и расстраивается. Ох… Я подумаю об этом завтра. А сейчас – в Алматы. Мыться.

Добавить комментарий